ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ СВЕТА

Сборник лирической поэзии. P6050319 *** Так много в мире нераскрытых книг! – как будто – чувств, ни с кем не разделённых, как будто – женщин, счастьем обделённых, солдат, чей смертный не расслышан крик. Ни добрых глаз в морщинках за очками, ни юных лиц, ни девичьих ресниц! – в темнице, в стены гладкие страниц, стучат слова сухими кулачками!   ПЕРВОЕ ВОСПОМИНАНИЕ Что помню я с трёх лет: лишь улица и свет, и рядом нет лица – ни мамы, ни отца. Вот так, у мостовой, мир открываешь свой, когда лишишься вдруг тебя хранивших рук... МГНОВЕНИЮ Остановись. Пускай ты не прекрасно, но сквозь тебя моя умчится жизнь. Чтоб не прошло грядущее напрасно, подумать дай. Прошу, остановись. Всю жизнь быть молодым – такая роскошь! А я пока иного и не знал. Поверить в неизбежное непросто... Забрезжил впереди иной вокзал. И мчатся поезда в огнях и в дыме, но я им не завидую ничуть. О, дай ещё побыть нам молодыми! О, дай на зрелость свысока взглянуть! СТАРОЕ СЛОВО В тот иль этот век иль год над стеклом привычных призм мы толкуем: "Это вот слово – явный архаизм". Но могучее перо к слову прикоснётся – слово станет не старо, слово в нас проснётся. Пусть речений новых рать мчит навстречу веку – слову больно умирать, словно человеку... ОТРЕЧЕНИЕ ОТ НАРЕЧИЙ Не верю ни в смешенье языков, Ни в разделенье их и отмиранье. Не быть тому! – Поклясться я готов земных поэтов вечными мирами! И видится мне богочеловек, свободный от грехов и предрассудков, прошедший небом не один парсек, единый властелин вселенских суток. К потоку информации спеша, наречий груз на берегу он сложит... Но встанет против разума душа, что без родного слова жить не может! *** Я дойду до звезды сквозь небес черноту, если вдруг от Земли оторвусь. Я дойду, только ты не гляди в пустоту, – никогда со звезды не вернусь. Будет так, потому что нельзя миновать расставанья с любимой, – Землёй. Не меня ей потом целовать-миловать, и на звёзды глядеть не со мной... *** Так тоскливо должно быть одним облакам всё бежать и бежать параллельно векам, слыша грохот боёв и фанфарную медь, над Землёй одинокой неметь и неметь... ВОЙНА В ИГРУШЕЧНОМ МИРЕ Меня по воскресеньям уводил мой друг в страну игрушечных сражений. Азарт игры нам вовсе не вредил противниками быть вооружений. Пока в аллее не было темно, где подрастали сосны-невелички – клац-клац! – стреляли пушки-домино, в атаку бодро шли солдаты-спички. И в каждом клане – генерал-герой, и бомбы: шишки, жёлуди, каштаны. И был нам каждый бугорок горой, и парк делился на большие страны. Игра... Мы стали взрослыми людьми. Нет, не пришло нам в голову когда-то, что уничтожен мог быть весь наш мир головкой серной одного солдата. МАЛЕНЬКИЕ ВЕЧЕРНИЕ КАРТИНЫ 1. Какую я радость я видел. Слышно было издалека громкую музыку: "Иоане, Иоане, тоатэ лумя доарме!.." Я завернул за угол. В маленьком дворике танцевала женщина, а мужчина сидел на крылечке, играл на баяне и пел. Весело было пробегавшему мимо псу... 2. Какую грусть я видел. Сумерки опускались, оставляя торчать бессвязные выкрики, звон посуды, жёлтые квадраты окон. Дети уносили велосипеды. – До завтра! – говорили они. Молча бродили девочки вокруг своих домов, их красные платья всё больше коричневели. Грустно было мне... *** Я в любви признался на остановке то есть не признался на остановке между троллейбусом и табачным киоском и моя любимая уехала на "восьмёрке" компостируя пятикопеечный талон глядя на меня с интересом будто только я остался Это было между девятью и десятью часами вечера и я считал что уже поздно устраивать свою личную жизнь *** мама я люблю ту девушку которую ту что в голубом платье открытый взгляд плечи открыты трепещут два голубых лепестка на груди о ком ты говоришь та чьи волосы с ветром играют их коснуться было бы счастьем чьи руки нежней утешенья чья ласка в силах солнце остановить не вижу её вон та что целуется на балконе с пареньком в светлой рубашке и смеётся *** Вдоволь у ночи тихих надежд, мысленных встреч и прощаний. Вдоволь у ночи прозрачных одежд, сказочных тьма обещаний. Вдоволь у ночи неясных начал, – им не ищи окончанья. И на вопрос, что ты ей прокричал, вдоволь у ночи молчанья... *** Девочка в белом пуховом платке, мы повстречались на белой реке. Не поддаваясь февральской пурге, строили замки на белом песке. белом песке. Белой бумага записок была, белая стая над нами плыла, были свиданья у белой стены, белыми-белыми были и сны, были и сны. Белыми были горбинки дорог, белым в морозы был дымный порог, в белых снегах пролегал белый след, белым казался нам весь белый свет, весь белый свет... *** Будто видится ледок плоский, будто пахнет тёмными травами. Это снова вологодская осень настигает странника странного. Обнажённая земля дороги и душа перед землёй обнажённая. Неба чистые глаза дрогнут В том просёлке, холодами обожжённом. Вновь вселенная коснулась сердца осью. Тихо по ветру бегут травы. Это снова вологодская осень, это ей навек такое право... *** В темноте стоим с тобой в чужом подъезде, а за стенкой поезда кричат и ездят, и мороз трещит, и гибнут молча птицы, и нет силы ни остаться, ни проститься, а в руках впервые стан твой лёгкий, и впервые ненавижу путь далёкий, и в глаза тебя целую, в щёки, в губы, обещаю, что искать тебя не буду, и клянусь, что не вернусь тебя тревожить... Отчего же твои слёзы, отчего же! *** Никогда он не был в твоём доме за рекой, – как тебе понравился такой? И не трогал небо прямо с берега рукой, – как тебе понравился такой? За тобой из школы никогда портфель не нёс. Не летел с холма на жёлтый плёс. Не касался солнца сквозь пожар твоих волос... Как же он, такой, тебя увёз? *** Девчонки детства моего, ушедшие в мадонны, всё чаще снитесь отчего вы мне вдали от дома? В края родные, где вас нет, в тревоге еду снова. А вы проходите во сне, не проронив ни слова. *** Теснятся над городом серые головы Вологодской Софии. Небо плачет, а слёзы – сухие. Раскачиваются на замёрзших ветвях свечи бурым пламенем вниз. Здесь юность прошла, как вечность, – оглянись. ПОТЕРЯННЫЕ СНЫ Там, где сны мои улетают из ночи, я стою,словно страж утраченных лет, потому что жду и верю очень, что найдётся снов юности светлый след. Потому что некуда было деться снам, сумевшим напутать, где явь, где мечта... В их просторы ты являлась из детства – словно слово взлетало в небо листа! Странный страж – сны ловящий, а значит – спящий, в нитях звонкого зова цветной тишины я теперь, верно, узник самый пропащий там, где прочь из ночи уносятся сны... *** В окне затеплился рассвет – а я всё ждал иного часа. Пролёг от дома первый снег – а я всё ждал иного часа. Шло время радостей и бед – а я всё ждал иного часа. И гас, и вновь рождался свет – а я всё ждал иного часа. И столько было дней, и лет – а я всё ждал иного часа. К дверям пролёг последний след – а я всё ждал иного часа. СТАРИКИ Строго с портретов глядят старики Нет продолженья у нашей тоски Нет оправданья в нелёгких слезах Нет ожиданья у милых в глазах Строго с портретов глядят и глядят Больше не встанет никто в этот ряд Гневно никто не поднимет руки Не расплескает забвенья пески Строго с портретов глядят на меня Знанье ушедшее молча храня Тайну храня для грядущих времён Силу сокрыв для ушедших племён Строго с портретов глядят старики Лица улыбчивы губы горьки Молча с портретов глядят и глядят Больше не встанет никто в этот ряд МАМЕ Мама, куда-то бегут года, удержать не умею их. Мама, не знаю я иногда, кто старше из нас двоих. Мама, живу я так далеко, всему у тебя учась. Мама! Вдали понять нелегко, я ль твоя, ты ль моя часть... ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ ВЕЧНОСТИ Мы расстаёмся лишь навеки, уходим только навсегда, и слёзы обжигают веки, а символ вечности – вода. Освободись, слеза, от соли – ты сможешь вечность уберечь! Освободись, душа, от боли – ты перестанешь годы жечь... *** Целым лесом осы́пались листья, не терзаясь недолгостью века. Осень кралась походкою лисьей, и октябрь убаюкал их ветром. Но лишь двое на ветке осталось, – два листа, две судьбы, два стремленья – ну пожить бы хоть самую малость, избежать бы паденья и тленья! Их не сбили ветра и метели... Но – другие весной зеленели. Два листа, две надежды, две воли! Нет вам счастья от избранной доли... *** Мир, уходи поодиночке, но только сразу не покинь, не назначай мгновенья точно и в сердце угольев подкинь. Мир, каждый раз мне дай проститься, будь то разлад, разрыв иль смерть, и позже, позже дай пуститься в прощальных смерчей круговерть. Днём вожделенным, горькой ночью, девчнокой, другом, стариком – мир, уходи поодиночке, не повторяй мне ни о ком. *** А день весенний в этот год вошёл в апреле. Хотелось запахами допьяна напиться. Открылось солнце. И глаза людей горели стократ возросшим к миру любопытством. Я шёл проспектом, просыхающим бульваром, взлетал над лицами, улыбками, плечами, того не встретив, кто бы мог назваться старым, с тем не столкнувшись, кто бы помнил о печали. И на мгновенье от догадки стало страшно. Ведь не могло такое просто показаться. Давно ушедшим ощутил я день вчерашний, а днём сегодняшним — я понял — было Завтра. СВИДАНИЕ В парке холодном, пустом, где сквозь чёрные ветви осень видна, стоят он и она одни. Мчатся минуты, как дни. Листья у ног сплелись. В парке, где скрыты тысячи троп и следов листопадом, где не стало понятий "туда" и "назад", где пути не найти, двое стоят. Двое, волнуясь, так близко, в шаге одном от беды, и медленно гаснут на листьях тёплые их следы... *** Чёрное платье в жёлтых цветах. Солнцем расколотый дворик одесский. Мутные старых балконов подвески. Всё будто так – и немного не так. Мрачный подъезд – равнодушный титан. Узкая лестница. Пыльные стёкла. Двери. Звонок. Мы не виделись столько. "Где же Наташа?" – "В комнате, там". "Можно?" – "Войдите". Утюг. Кружева. Книги. Флаконы. Тетрадки. Помада. Жарко. "Нет, здесь целоваться не надо". Как без меня ты, и чем ты жива? Та же улыбка. Плеч строгий изгиб. Наискось дивные те же ресницы. Здравствуй, любимая! Это мне снится? Радостней сна мы желать не могли б... Тонкие руки. Просторный рукав. Очарование каждого жеста. "Ах, осторожно, ты можешь обжечься..." Думать не надо, что кто-то неправ. Чёрное платье в жёлтых цветах. Лютое лето над городом южным. Здравствуй, любимый, но что тебе нужно? Всё будто так – и давно всё не так. *** Сотни вечеров с моего балкона – Словно один и тот же вечер. Он следует колеёй поколений в вечность, уютные накладывая оковы. Не это главное в нём, и вовсе не ярко-зелёное небо заката в листьях облаков, что розовостью – осень напоминают, как весну когда-то. Гляди: где фиолетовеет небо, – снова, как тьму, отвергая усталость и старость, зелёной белизной звезда пылает, словно для бед недосягаемый стремительный парус! Нет смысла: этим сказано мало для тех, кто видел, как, шлёпнув об угол, ночь ещё тёплые лучи уминала дня, списанного в естественную убыль. Постойте! Вот-вот мой пейзаж выйдет на обратную сторону холста, но это – такая область, где никто не увидит гениальных мазков и игры света. Потом возвращусь к вечерам-ячейкам, где в мёде молодости ложкой – старость. Они шептали всегда, что я – чей-то, и что-то ещё на уме у них осталось... *** В этом городе могут быть погребены примечания к ценным мыслям, названным: жизнь, любовь, надежда. Миллионам тайн сопредельны простые вещи: дерево у окна и скамейка у входа. Эти улицы – декорация для пьесы, которую играем лишь раз, но каждый появляется в трёх ролях: ребёнка, взрослого и старика. Чем ближе уход за кулисы, тем неумолимей желание побыть ещё хоть немного просто зрителем в зале. СНЫ Я верю снам. В них то явиться может, что от себя с таким стараньем скрыл. И вдруг летишь одним усильем кожи, – плевать, что ты, как люди все, бескрыл. Я верю снам. В них нет ограничений и порицанья никакого нет ни глубине минутных увлечений, ни силе чувства позабытых лет. *** Помогите мне выбраться из этой ночи... Сколько там на часах – три или четыре?! Как прицел физической боли точен – Угодила в висок, как в десятку в тире. Помогите взрезать чёрной ночи брюхо светом дальних звёзд, сухих и колючих: я боюсь – у солнца не хватит духу развернуть над полночью своё многолучье. Оставался дождя свинец в запасе и нежданная вспышка далёкого окна... Но – качалась душная звёздная пасека и бездушная ею бродила луна. Эта тишь – сейчас, а тогда я не видел, а тогда я не слышал, с трудом дыша. Помогите из той ночи мне выдраться вместе с грифелем сломанного карандаша... *** Самое странное путешествие – экскурс в зеркало. Там всё начинается с привычных ближних предметов, уводя к полузабытым дальним, там всё начинается в настоящем, уводя через прошлое к детству, прожитому вне времени. Самое странное путешествие – экскурс в зеркало. Поклон передающие от Старости первые упрямые морщинки невесело усмехаются... не торопись кланяться в ответ. *** Каждое время года отдаёт мне свою силу и появляется Слово Что дать могу я им взамен Но потом моя Зима где я был только кусочком льда и моя Весна где я был уже зелёным ростком и моё Лето где я стал самим собой и моя Осень где я боролся с ласковым и лживым ветром прицепляя обратно жёлтые листья всё это будет повторяться вечно внося свою долю в зиму весну лето и осень если вечна смена времён года *** С любопытством ждущий, покинут ли осы банку с вареньем. С любопытством ждущий, придёт ли денежный перевод. С любопытством ждущий, выйдет ли в свет книга. С любопытством ждущий, явится ли за ним смерть.... *** Я втянут в круг несбывшихся событий, и оттого тревожно на душе, и тысячи неведомых открытий столпились на моём карандаше. Не бывшее – не скрылось, не забылось, хоть нет в нём ни имён, ни мест, ни числ, и в пульсе торопливых строк забилось, нам открывая сбывшегося смысл. *** Тревожен низкий звук струны, как будто кто-то плечом двери коснулся, ведущей в одиночество твоё. *** О, только б не остаться в небесах, когда на землю обещал вернуться. О, только б стрелки мчались на часах и мог тебе я снова улыбнуться. О, если б не постичь тот миг, когда – жизнь прервалась или протечь успела – виденья вспять умчатся навсегда, исчезнут свойства и желанья тела... Но к счастью, телу смертному дана душа, что не умрёт, не разобьётся. При жизни – вечно в небесах она, а после смерти – в книгах остаётся... *** Я улицы плотным дождём покрывал и солнца вылепливал звонкий овал, и смешивал в тигле упрямой души цветов аромат с теоремой Коши, плодам помогал наливаться в садах, медведей кормил на дрейфующих льдах, пустыни прошёл, не щадя своих ног... Хоть кто-то спросил бы: — Ты счастлив ли, Бог? Я строго отмерил орбиты планет; сумел разделить на Земле тьму и свет, чтоб люди, едва их начав различать, продолжили то, что я мог лишь начать. Я чистил ветрами тугой небосвод; на дно океана, в безмолвие вод я лез, чтоб проверить, он в меру ль глубок... Хоть кто-то спросил бы: — Ты счастлив ли, Бог?! *** Твоё имя... Несколько букв всего. Без тебя оно ничего не значит. Сколько тысяч людей носит его, сколько тысяч с ним на устах плачет! Твоё имя... Я – с ним наедине, с эфемерным моим именьем... Ничего не изменится, кажется мне, если мы имена изменим! Встречу тёзку твою, что мне не нужна, и чужим станет милое имя... Повторяются в мире имена, и смешно звать людей ими. *** Каждый день подвожу черту. Ночь уводит меня в пустоту. Возвращаюсь из пустоты, потому что есть в мире ты. НИТЬ Слышу звонок телефона. Это – кисти твоей изгиб, тонкие пальцы на диске, вся фигура твоя, словно тень ручной пантеры в телефонной будке. Сколько тысяч слов просится на волю из твоей души! Ровно столько, чтобы набрать номер и не ответить на моё "Алло". Телефонный провод – связующая нить, которую мы обкусываем понемногу недомолвками, чтобы однажды не суметь дотянуться до её концов... *** Пади на меня, усталость. Пади и освободи. Осталось – лишь самую малость. Пока я не пал – пади. *** Я усну в твоей комнате, бедных глаз не открыв, и сквозь сон будет помниться – ни любовь, ни разрыв. Плечи стула усталого укачают меня... Ничего не останется: ни забвенья, ни дня. Бестолковую голову подперев кулаком, я усну в твоей комнате, позабыв ни о ком... Это стихотворение в начале восьмидесятых неожиданно попало в неприступный журнал "Кодры". Одному критику, нашедшему его в молодёжной газете, оно так не понравилось, что он процитировал его полностью, да ещё и жирным курсивом. *** Скажи мне – ты или другая, играя мальчишек ранними нервами, под тонким платьем ходила нагая, недосягаемо-нежно-неверная? Ещё смущала меня не ты ли сменённым тысячекратно обликом, из дымок, что мирно по небу плыли, вдруг к горлу, как ком, подкатившись облаком? Теперь – тосковать о глазах, что снились, твердить имена, что смысл потеряли, когда флаги простынь в ком сбились, сдаваясь приходу конкретных реальий? Человечество – две половинки плода, любовь – двух избранных точек усилье. Но если всей мякотью, без разбора, тогда – зачем мы надвое себя раскусили?! *** И было так смешно с утра глядеть в окно и думать: всё равно, ведь завтра уезжаю; при этом невпопад бубнить, что, дескать, рад, и отводить свой взгляд на серый снег лежалый. Но в этот час пустой над призрачной землёй никто не скажет – стой, не крикнет – подожди. А ветер дул и дул, стволы как судьбы гнул, всё было впереди, всё было впереди. *** В бессчётном множестве явлений, свою раздвоенность кляня, я ждал у мира объяснений того, что он вложил в меня. А мир, являя в дне суть века и в капле – океана суть, затем и создал человека, чтоб на себя с умом взглянуть. ПЕРВЫЙ СНЕГ Как же быть мне с одной незнакомой девчонкой, что по снегу бежит со своей собачонкой и меня невзначай задевает плечом? Я тоскую – о ком? Я жалею – о чём? Как же мне поступить с неожиданным взглядом той девчонки, на миг оказавшейся рядом? что мне делать со снами, в которых летаю? Если счастлив, о чём же теперь я мечтаю? Тонконога, вразмашку бежит и смеётся. Каждый шаг её больно во мне отдаётся, а к щекам прикасается белая нега. Первый снег. Как же жаждал я этого снега! 1980 *** Река, холодная река под снегом спрятана пока. в моей руке твоя рука, а ты прекрасна и легка. Косой луч солнца крыши лижет и дети едут с гор на лыжах. Тебя притягиваю ближе, но шепчешь ты: – Пошли, пошли же... Река, холодная река! О, как сдавил ей лёд бока и как хохочут облака, но для неё весна близка. Лес за рекой вдали сереет, и луч последний не согреет, и хочешь ты домой скорее, и этот юный день стареет... 1979 эти даты всё же могут быть неточны *** На зиму я нисколько не в обиде, что до весны цветы и травы прячет. В обиде я на дверь твоей квартиры, хотя она, тебя скрывая, плачет. И не сержусь нисколько я на ветер, что улетает, мне не дав ответа. В обиде я на занавеси в окнах, что твоего на них нет силуэта. *** Ты – как луч, ты – как чистый ключ, ты – искрящийся мой родник. Я – как тьма, как громада туч, – только молния нас роднит. *** Ты живёшь по дороге к небу, где бетонные рядом поля. У тебя никогда я не был, хоть кругла и для нас Земля. Заблудившись вблизи от неба, я, растерян, у стен стою. У тебя никогда я не был. Не найти мне тропу в раю. Выйди на небо, не теряйся, – я не знаю, где ты живёшь. Даже здесь, врат достигнув райских, ты – луна, я – как прежде – грош. Только помню – живёшь у неба, тучи серые прочь гоня. У тебя никогда я не был. Рано – ждать в небесах меня... *** Я знаю, – она осталась одна, и люди за окнами спят. Зовёт тишина свеченьем окна, но много осталось преград. И совестно мне кричать тишине, шагнуть в окрылённую мглу. И стыдно молчать и взглядом качать блик лёгкий на сонном полу. Я знаю, – она осталась одна, и окна кругом не горят. Я ждал столько дней, чтоб встретиться с ней, но много осталось преград: скрипучий косяк... упрямый пиджак... заело проклятый замок... квартал, поворот.. встревоженный вход... этаж, тишина, и звонок! В ПОЛЁТЕ Мгновенная равно отвратна смерть и медленная. Обе – пораженье души неугомонной, чьё движенье небесную пробить грозится твердь. И в ожиданьи краха нету сил расстаться с драгоценными дарами, когда судьба уже не за горами, которой у небес я не просил. Но если завтра не открыть мне глаз – последним будет пусть не сновиденье, а будничное, милое виденье, какой тебя я помню в это час. *** Настанет день – поймёшь ты, что всерьёз бывает без признаний и без слёз, без шёпота и целованья рук... Но только не бывает без разлук. НЕ БУДЕШЬ ЧУЖОЙ Не будешь чужой, не будешь, – пускай ты твердишь одно – что утром не ты меня будишь, в весну распахнув окно, что я не к тебе вечерами уставший от дел прихожу и что фотографию в раме совсем не твою держу. Не будешь чужой, не будешь, пусть веришь теперь в одно: что завтра меня забудешь, что мне это всё равно, что слишком мы непохожи, что я над тобою шучу, что мне другая дороже, что я быть твоим не хочу. Не станешь чужой, не станешь, хотя убегаешь во тьму. Не знаешь ещё, не знаешь, что я догоню, обниму и рухнут сомнений стены, меж нами вставшие вновь, и ревность уйдёт со сцены, где будет – одна – любовь... *** Медленно уходит светлый вагон как же это можно из тьмы в огонь взгляд к стеклу метнулся светлое лицо Как же это можно годы города детство юность но не встретил никогда в снах такую видел Это не сон вот же он уходит светлый вагон Если бы остановить поезд Если бы взять взаймы секунду у несбывшейся судьбы вот же он уходит светлый вагон оглянись во тьму не ставшая любовь Увидать так близко светлое лицо но к себе вернуться словно колесо как же это можно Годы города Никогда прежде и больше никогда ПРОЩАНИЕ ГАМЛЕТА С ОФЕЛИЕЙ Так занятно (ты слышишь, уж третий звонят нам) потерять друг друга в городе, где каждая остановка имеет название, кажый дом – номер, каждый человек – физиономию, где, званые и незваные, люди входят в раздевалку и в душу толпами, тихо шаркая или шумно топая, где порхают вдоль улиц деловые свидания над макушками, что лысыми шляпами увенчаны, где с любовью под ручку гуляют чувствишки увечные, где твой голос растроганный тих. Так занятно друг друга найти в кругах ада, где робкие лебезенята торопливо снуют, подбоченясь портфелями, где не слышно и отзвуков нашего мифа. Офелия, о нимфа... Это уже в который раз я, нашу любовь уничтожив, гибну в хлопках восторженных перед чужими потомками, обречённый миллионократно прежде смерть твою пережить, а потом только испытать своих бед утрату. *** Чай с вареньем по вечерам. Вот и всё, что тебе осталось. От работы, как встарь, усталость. Тёмный летний зной по дворам. Чай с вареньем по вечерам. Одинокий твой чай с вареньем. Непостылое повторенье, освящённый привычкой храм. Чай с вареньем по вечерам. Уцелевшее это право. Золочёная дней оправа, панацея от новых ран. Чай с вареньем по вечерам. Опустевшие взгляды окон да тоски неизбывной кокон, что раскроется ночью сам. *** С окончаньем концерта можно ещё задержаться, сделать вид, что ищешь программку, что шнурок развязался, номерок потерялся, – и увидишь таинство растворенья цветов на сцене и в зале, унесённых руками, ничуть не созвучными музам. Тогда задержись в буфете, но и там растрачены медяки бутербродов и золото лимонада, там безлюдно, словно не было в перерыве такого аншлага, такого успеха, оваций стаканов и юноголосого звона. Попробуй пройти за кулисы тайком, а если заметят – найди уж причину, но там костюм поменял усталый маэстро, и право есть у него опустеть, словно зал, до другого концерта. Бросайся вдогонку за цокотом каблучков, лёгким духов ароматом, в раздевалку, где висели плащи, как покинутых стран знамёна, но уж каждый плащ отыскал свою неизведанную тайную страну, окутал холмы и долы, исчез под покровом ночи. И лишь двери закрыв за собой, проходя опустевшим сквером, ты вспомнишь, что после людей не спеша отхлопали стулья, и может быть дольше они сохраняют музыки неостывшее ощущенье. И однажды вернёшься спросить их об этом. *** Мне кажется, что к людям старым любовь приходит словно кара. Ведь в этом чувстве безответном они беспомощны как дети. И, словно с жизнью, трудно старцу с последней нежностью расстаться. *** По лестнице неясные шаги раскачивают вечер мой незримо. Там. за стеной, проходят не враги, но отчего же – мимо, мимо, мимо? На что же эти окна, эта дверь, кому свои стихи мы посвящаем, когда – сижу один в углу, как зверь, никем в своей норе не посещаем? К кому же эта злостная любовь, в чью честь – стихов внезапные безумства, когда как ни моли, как ни злословь, шаги в пролётах тают вновь безусто?!. *** Снег, какой ты весь белый!.. И меня таким сделай. И тогда я смогу, притаившись в снегу, весь собраться в снежке В чьей-то тёплой руке. ОТ ДОБРЫХ ЛЮДЕЙ Не настолько опасен злодей: от него ожидаем мы зла. Бог спаси нас от добрых людей, совершающих злые дела. ПЕРЕСТРОЙКА Кто понял это время как свободу бросаться друг на друга с кулаками, кто – как освобождающую воду, рождённую густыми облаками. А я осознавал его иначе, – но не как торжество над дураками, – как миг, когда и разум что-то значил средь котелков, укрытых париками. *** Есть мир, где служит Зло для созидания Добра, где сотворенье Завтра – высший смысл Вчера. И в этом мире Тьма рождает Свет. И это мир - поэт. KUT91frSte *** Пространство дворов и улиц не шире, чем площадь квартир. От космоса мы отвернулись. Теснее становится мир. Швырнув где попало окурок, мы любим наш общий метраж, где всякий проспект и проулок – гальюн, политклуб и гараж. Асфальт, что повсюду заплёван, зачмокан мильоном подошв, мы любим тепло и сурово, мы топчем и в солнце, и в дождь. Троллейбус подобен собранью. Ведущий – к народу спиной. И грань мы стираем за гранью, чтоб стену вздымать за стеной. Мой город, судья мой и ворог, страны моей буйный супруг, ты – судеб неведомых ворох, ты – былей невиданных друг... *** В жизни хватает трудных ролей – вот ещё две, как антракт просты: он – один из былых королей, она – прицесса его мечты. Видишь – из наших делимых дней тянется к ласке общая грусть?.. Словно – пушинка в ладони моей: рядом с тобой вздохнуть боюсь. Слёзы твои, как морскую соль, солнце к моим щекам прижгло. Ты – мой пропавший в детстве сон, и без тебя пробуждение – зло. ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ Детство, юность, зрелость и старость – вот скитаний моих времена. Что над ними небес очищалось! А за ними – тропа темна... — Что ж ты молод? – старуха спросит на меже моей краткой земли. А пока что стоит и косит у обочины там, вдали...   KUT-99gold-blue ИЗ ВЕСЕННИХ МИРОВ Когда весь город промок, как щенок и нá небе – серый покров, осенней порой, - раздаётся звонок ко мне из весенних миров. Ты думаешь – не в тебе эта грусть, что прочих печалей новее? Ты думаешь – я по ночам стучусь в окно, над ветками вея? Ты думаешь, осень – посланец мой, всеведущий мой лазутчик? Пускай. Значит – лист отлетевший, немой И есть золотой мой ключик... 1040008-20 *** Жизнь моя неотвратима, как беда. Я не думал, что она такою будет. Не берут меня, уходят поезда. Не прощаясь, навсегда уходят люди. Но я снова их ищу среди живых и хочу навеки с ними породниться, и не верю, что уйдёте так же вы, кто задумается над моей страницей, как и я над каждой близкой мне строкой, для которой стать читателем был избран... До разлуки нам всегда подать рукой. А до встречи – трудный путь длиной в две жизни. P6050324 """ Поскольку осталось у меня всего несколько экземпляров, решил опубликовать здесь этот сборник. Рисунки пока вставил не все.